В. Брюсов, «Я люблю большие дома…»: лингвистическая модель смыслообразования

    В вузовской подготовке необходима дифференциация компетенций. Лингвист-исследователь изучает закономерности организации художественного текста,  учитель рассматривает каждый конкретный текст как инструмент воспитания понимающего и сопереживающего человека, эстетически и этически чуткого читателя, получающего наслаждение от самого процесса восприятия словесного искусства.

    Анализ смысловой архитектоники стихотворения В. Я. Брюсова «Я люблю большие дома…» (1898, цикл «В стенах», сборник «Tertia Vigilia») позволяет продемонстрировать студентам процесс актуализации языковых значений в речевом потоке и образование смыслов [Валгина 2003; Кобозева  2004], формирование смысловых парадигм [Лисовицкая 2008:102], их развитие и взаимодействие. Одновременно происходит демонстрация процесса интерпретации, т.е. лингвистический анализ целого текста доводится до своего предельного уровня.

Я люблю большие дома

И узкие улицы города, –

В дни, когда не настала зима,

А осень повеяла холодом.

          Пространства люблю площадей,

          Стенами кругом огражденные, –

          В час, когда еще нет фонарей,

          А затеплились звезды смущенные.

Город и камни люблю,

Грохот его и шумы певучие, –

В миг, когда песню глубоко таю,

Но в восторге слышу созвучия.

     По первому впечатлению текст так жестко и даже сухо структурирован, что для образов в нем не остается места, все подчинено строгой логике. Прямые значения слов,  лишенные эмоциональных и оценочных компонентов, параллелизм строф, напоминающий о подобии геометрических фигур, совпадение границ строк и синтаксических конструкций, прямой порядок слов, исключающий яркие интонации, – все это как будто предвещает будущий конструктивизм, и даже не литературный, а скорее архитектурный.

     Но эти строгие строфы словно «нанизаны» на один лексический и одновременно грамматический и семантико-синтаксический повтор «Я люблю … люблю … люблю…». Само наличие подобного повтора только усиливает  впечатление геометрической конструкции, однако смысл его противоречит  бесстрастной интонации целого. Повтор «Я люблю… люблю… люблю… »  разрушает геометрическую бесстрастность целого своим субъективно-эмотивным смыслом, а также расположением членов повтора. В первой строчке каждой следующей строфы слово «люблю» сдвигается на одну позицию, так что возникает вполне определенный зрительный образ диагонали, пронизывающей все стихотворение, оси, на которую словно нанизаны все три строфы.

     При более внимательном рассмотрении читатель замечает, что эта ось, «вонзаясь» во вторую и третью строфы, изменяет порядок слов в ближайших строках, производя тем самым некоторое смятение в размеренной интонации, кругами расходящееся именно от оси повторов. Становится ясно, что субъектное лирическое начало пронизывает своей любовью  пространство города, как некое течение,  возмущающее его бесстрастную, неживую геометрическую правильность.

     Эта геометрическая правильность заключается, кроме прочего, и в разделении каждой строфы на два двустишия, одно из которых наполнено словами со значением пространства, другое полностью посвящено теме времени.

     В первой строчке происходит семемная актуализация значения слова «люблю». Смысл оказывается диффузным: «испытываю привязанность к определенному пространству (именно этого города)» или «получаю удовольствие от зрелища (пребывания в пространстве) определенного типа».

     Все остальные слова двустишия объединяются концептом «пространство» в разных его аспектах. Дом – это (в зависимости от позиции в контексте) строение, здание, жилье, место проживания, здание-жилье одной семьи… В данном контексте актуализирована семема «здание», но не исключается и вариант «жилье». В более узком контексте происходит еще и семная актуализация, т.е. перегруппировка компонентов значения. В сочетании «большие дома» актуализирован размер, в сопоставлении «дома и улицы» – сразу несколько компонентов: дом – вместилище, статичное замкнутое пространство пребывания, поданное при этом через взгляд снаружи, с улицы, тогда  как улица – открытое пространство, предназначенное для движения, пространство динамики. Подчеркнут размер этих пространств; хотя большие дома могут быть высокими или длинными, но противопоставление по размеру и элемент парадоксальности (большое  в малом) определенно присутствует.

     В значении лексемы «город»  и в образе города выдвинуто на первый план множество больших зданий, улиц, площадей, но город как место обитания множества людей уходит в тень; более того, на фоне наших представлений о городе впечатление безлюдия усиливается. Следует учитывать, что следующий поэтический сборник В. Я. Брюсова называется «Urbi et Orbi»: так формулируется «адрес» послания Папы Римского «городу и миру». При этом «город» символизирует единоверцев, а «мир» — все остальное человечество. Иначе говоря, город как общность людей присутствует в лексиконе поэта.

В первом двустишии второй строфы

Пространства люблю площадей,

                   Стенами кругом огражденные

• наконец названо имя смысловой парадигмы «пространство»;
• продолжается развитие тем «размер», «горизонталь/вертикаль», «открытость/ замкнутость»;
• к формам (геометрическим телам) домов и улицы добавляется фигура круга.

При этом величина пространства определенно возросла:

узкие улицы                    пространства площадей

Появляются новые измерения, аспекты пространства – открытость и огражденность площадей складываются в диалектическое единство, появляются круг и стены.

     В третьей строфе пространство любви достигает предела. Первое двустишие третьей строфы начинается с обобщения парадигмы «пространство»: город – это вместилище всего происходящего, а камни – его мельчайшие части. Таким образом строка

Город и камни люблю

приобретает смысл: «люблю все, целое и его мельчайшие части». Благодаря этому становится ясно, что смысловая парадигма «часть и целое» актуализируется начиная с первой строфы, но только в соотношении трех из главных названных форм пространства: дома – улицы – город.

     Она не названа ни одним словом, но, как мы дальше увидим, ведет нашу мысль от поверхностного, вещественного, фигуративного пространства вглубь содержательной структуры текста, к его абстрактному глубинному смыслу.

     Во второй строке город наполняется звуками, прежде не упоминавшимися, словно оживает, приходит в движение, и этим развитие смысловой парадигмы «пространство» завершается.

     Второе двустишие каждой строфы начинается с конкретизации времени, причем время, в противоположность пространству, в каждом шаге парадигмы сужается:

• В дни… 
• В час…
• В миг…

     Миг – неизмеримое с точки зрения человека минимальное время, одно мигание глаза, мгновение, подобное острию иглы; и если время сужается до мига, то этот миг должен быть самым важным в жизни человека. Но проследим по порядку, какие смыслы актуализируются в двустишиях, посвященных времени.

В первом катрене двустишие

• В дни, когда не настала зима,
  А осень повеяла холодом

актуализирует смыслы «переходное состояние», «процессуальность, движение времени», «холод».

     Во второй строфе, когда начинается организация парадигм с этими смыслами, мы видим, что мотив процессуальности, переходного состояния, движения времени, повторяется в новом, уменьшенном масштабе – речь идет уже не о смене сезонов (осень — зима), а о времени суток между вечером и ночью:

• В час, когда еще нет фонарей,
• А затеплились звезды смущенные.

     Зато фонари и звезды сопоставимы по ряду признаков: это внешние, дискретные по отношению к субъекту ночные источники света и тепла. Но фонари близко, они сделаны и зажигаются руками человека, включены в пространство города; звезды – природные тела, существующее независимо от человека, внешние  и далекие как от субъекта, так и от города и всего человеческого мира.

     Глагол «затеплились» — «начали теплиться, т.е. гореть слабым пламенем, слабо светиться» содержит в своей внутренней форме идею тепла, явно соотносящуюся с «повеяла холодом».

     Теперь становится более заметной (начинает «теплиться») идея парадоксальности, очень слабо обозначенная в соотношении узких (т.е. маленьких) улиц с большими домами: большое является частью малого, малое пространство вмещает в себя множество больших пространств.

      Фонари близко, внутри города, их сделал и зажигает человек, но они не излучают ни света, ни тепла, а неопределенно далекие, находящиеся вне пространства города и всего человеческого мира, природные, независимые от человека звезды затеплились, начали излучать свет и тепло. Более того, первое упоминание внешнего, независимого от лирического героя чувства («смущенные») связано именно с далекими звездами. Парадоксальность этого действия (второго проявления динамики времени) коррелирует с парадоксальностью вмещения больших домов в узкие улицы. Именно эта корреляция, и только она, может убедить нас в том, что едва заметный, сомнительный смысл-догадка «парадоксальность» не только объективно присутствует в тексте, но и является существенным компонентом смысловой архитектоники.

     Последнее двустишие объясняет суть того главного мига, к которому все стремится, и это оказывается миг творчества, который раскрывает нам степень близости лирического героя к личности поэта:

В миг, когда песню глубоко таю,
Но в восторге слышу созвучия.

       И здесь выясняется, куда ведут мысль читателя «скрытые» парадигмы. Парадигма «часть и целое» завершается соотношением песни (целого) и созвучия (части), «парадоксальность» которого в том, что песню поэт таит глубоко (в душе?), а созвучия, части этой целой, уже существующей в душе песни, слышит извне. По-видимому, именно эта парадоксальность поэтического творчества и была главной целью всего смыслового построения.

     Отдельные смыслы (члены смысловых парадигм) возникают в этом тексте в процессе как минимум двухъярусных семантических взаимодействий в достаточно широком синтагматическом контексте (большие дома и узкие улицы); смысловые парадигмы, которые мы условно назвали «часть и целое», «парадоксальность», не имеют лингвистических средств выражения прямого действия. Они выражаются только на уровне пересечения других смыслов, но при этом остаются «независимыми», не становятся внутренним содержанием какой-либо одной «поверхностной» парадигмы.

     Стихотворение В.Я. Брюсова рассматривается на этапе закрепления знаний о базовой лингвистической модели организации текста. Студенты легко раскрывают роль лексического повтора, еще раз убеждаются в том, что лексический повтор является в лирическом стихотворении ярким приемом, контрастирующим с обычными способами формирования и развертывания смысловых парадигм. Доводя разбор до конца, мы имеем возможность наглядно продемонстрировать студентам и скрытую сложность авторской мысли, и регулятивные свойства текста, который, как хорошо продуманный сценарий, руководит развитием мысли читателя.

Литература

1. Валгина Н.С. Теория текста. – М., 2003. URL: http://www.hi-edu.ru/e-books/xbook.
2. Кобозева И.М. Лингвистическая семантика. Серия «Новый лингвистический учебник». – М., 2004. URL: http://www.superlinguist.com/
3. Лисовицкая Л. Е. Русский язык и понимание русской литературы. / Русская литература в мировом культурном и образовательном пространстве. Материалы конгресса. т.1, ч.2. СПб., 2008, с. 102-108.