Это хрестоматийное стихотворение С. Есенина печатают, как правило, в учебниках для начальной школы в двух строфах, и весь народ с детства помнит именно так. Смысл, естественно, можно извлечь только из целого, в усеченном тексте он исчез. И все думают: сочинил поэт симпатичную пейзажную зарисовку, погрустил по поводу осеннего увядания природы без всякой мысли. Но у настоящих поэтов, в настоящих произведениях искусства так не бывает, это надо усвоить раз и навсегда. Если же третья строфа кажется кому-то непонятной или не соответствующей возрасту начинающих читателей, это не значит, что стихотворение надо вовсе изъять из школы, заменив его текстами, которые в прежние времена числились в программах детских садов (так поступили некоторые авторы учебников). Вопрос состоит в квалификации и такте учителя, его умении говорить о сложном просто и оставлять читателю простор для понимания «на вырост», чтобы можно было запомнить классический текст с детства и продолжать понимать его по мере взросления. Прочтем же полный текст.
Осень
- Нивы сжаты, рощи голы,
- От воды туман и сырость.
- Колесом за сини горы
- Солнце тихое скатилось.
- Дремлет взрытая дорога.
- Ей сегодня примечталось,
- Что совсем-совсем немного
- Ждать зимы седой осталось.
- Ах, и сам я в чаще звонкой
- Увидал вчера в тумане:
- Рыжий месяц жеребенком
- Запрягался в наши сани.
Заголовок, такой непритязательный и обычный, тем не менее влечет за собой все общечеловеческие ассоциации, вызываемые осенью как сезоном урожая, созревания, увядания, с красотой золотой осени и с осенью жизни, со сменой времен года… Личные ассоциации непредсказуемы, но мы говорим не о них.
Есенин — поэт 20 века, русская поэзия прошла уже до него значительный и очень, если так можно выразиться, концентрированный путь, на котором один только Пушкин «понадкусывал» пока не подсчитанное множество моделей смысловой организации текстов; по меньшей мере наивно было бы подходить с традиционной простотой к серьезному поэту эпохи тотальной новизны и стилистического многообразия.
Если мы будем анализировать только значения слов, вести мысль по дорожке, проложенной лексико-семантическими повторами, то увидим всего лишь их абсолютно предсказуемую принадлежность к одному семантическому полю и никакой оригинальной мысли: природа, осень, элементы ландшафта…
Смысловая архитектоника этого на первый взгляд простенького текста имеет нелинейную конфигурацию, в которой задействованы значения единиц разного уровня: слов, смысловых цепочек, предложений, символов, строф…
Нива – поле, засеянное злаками; в России возделываются однолетние злаки: пшеница, рожь, овес и т. п. Веками вся жизнь земледельческой страны была организована в ритме смены сезонов земледельческого цикла, созревания хлебов, посевной и уборочной страды. Знания об этом давно спрессовались в ментальный фон, не всегда осознаваемый, но неотделимый от значения слова нива. На языке лингвистики скажем: в значении слова присутствуют периферийные компоненты «процессуальность» и «цикличность». Кроме того, слово употребляется почти исключительно в поэзии, относится к книжной (поэтической) лексике[1], в нашей памяти с детства хранятся строки
- Меж нив златых и пажитей зеленых… (Пушкин)
- Когда волнуется желтеющая нива… (Лермонтов)
- Зреет рожь над жаркой нивой… (Фет)
Слово вызывает вполне определенную типовую зрительную ассоциацию – картину золотистой стены зреющих хлебов, обладает яркой эмоционально-положительной окраской, (в связи с чем и было выбрано для названия отечественного внедорожника, предназначавшегося для сельских жителей, хлеборобов).
Но эта картина (и эмоция читателя) перечеркнута значением следующего слова: сжаты.
Тут работает и грамматическое видовременное значение страдательного причастия прошедшего времени, актуализируя в составе концепта «осень» смысл «конец цикла»: нива была засеяна, все росло, цвело, зрело – и сжато, то есть убрано, уничтожено. Сложившаяся семантика грамматической перфектности (завершенности) участвует далее в осмыслении второго предложения рощи голы, где смысл «росло, зеленело, цвело, было прекрасно – и уничтожено» повторяется в новом варианте, хотя страдательных причастий здесь уже нет.
Даже вода — источник и символ жизни — утратила свое обаяние: туман и сырость (вспомним, например, как в другом стихотворении Есенина весною ручей вкрадчиво пел песенки Черемухе).
Итак, завязан и закреплен повтором смысловой узелок: все хорошее в году прошло; конец сезонного цикла.
Во второй части четверостишия зрительный образ трех кругов (колеса, солнца и траектории его движения), а также значение предложения (ситуация-референт «вечер») актуализируют смысл «конец цикла», но уже цикла суточного, помогая закрепить в сознании читателя идею конца и цикличности на более высоком уровне абстракции.
Во второй строфе начинается цепочка олицетворений: дороге приписываются действия сначала просто живого существа, а потом и человеческие мысли, седая зима уже выглядит вполне человеческой старухой
- Дремлет… дорога,
- Ей [дороге]… примечталось,
- [дороге] ждать … осталось,
- зимы седой)
Так идея конца цикла оказывается связана с концептом «человек». Дорога понемногу оживает, начинает вызывать сочувствие (не зря ее образу предшествовал образ колеса; дети говорят на уроке, что дорога устала от колес, потому и дремлет, потому и мечтает прикрыться снегом), а седина в конце цепочки прямо приводит нашу мысль к человеку.
Только после этого лирический герой может воскликнуть: Ах, и сам я…, где синтаксическое значение присоединения-уподобления (я тоже, как… кто? усталая дорога?) невозможно понять вне взаимодействия с показанной выше семантической игрой и традиционным символическим смыслом зимы седой.
Так закреплен смысл: и я как та дорога, по мне тоже прокатились колеса…
Развитие авторской мысли завершает реминисценция, отсылающая к древнерусской символике: в «Поучении» Владимира Мономаха «на санях сидя» значит «готовясь к смерти».
Но вместо белого коня, общеизвестного символа смерти (террорист Савинков назвал свою книгу «Конь блед», и современники прочли это название однозначно), у нас рыжий месяц. Он может увезти только на небо, но все же похож на рыжего жеребенка… Такой в белого коня никак вырасти не может, и, значит, мысль о смерти так же отступает, как в первой строке отступила радость от цветения нив и рощ…
Идея цикличности, выведенная «в светлое поле сознания» читателя, вместе с изображением месяца (молодого, неполного) и рыжего жеребенка отводит трагическую мысль о смерти, предостерегает от отчаяния[2]. Необходимо помнить и о том, что поэт был православным христианином с соответствующим взглядом на жизненный путь, страдания и отчаяние. Он хорошо знал, что
Бесконечная дорога убегает лентой вдаль…
Стихотворение демонстрирует, как, взаимодействуя в едином речевом потоке, семемы и семы, грамматические и синтаксические значения, символы и ассоциации, зрительные образы и целостные речевые смыслы заставляют читателя сыграть мысленную драму и отступить от крайней черты…
[1] Кроме поэзии в современном русском языке сохранилось только фразеологически связанное употребление «на ниве (просвещения, здравоохранения и т. п.)».
Языкознание и теория текста 