Понять Пушкина: кибитка, дровни и почуя

         Люди старшего поколения даже представить себе не могут, какие причудливые картины громоздятся в головах детей при чтении этого «стишка», популярного не меньше, чем «В лесу родилась елочка»… Молодые родители уже привыкли пропускать непонятные древности мимо ушей, а молодые бабушки, говорящие на современном русском литературном, слышали это «почуя» от своих бабушек и думают, что слово всем понятно. Самые умные дети поищут в словаре, но там не найти устаревшую форму деепричастия «почуя» от глагола «почуять», почти равного по значению нашему привычному «почуствовать». Лошадь почуяла запах снега, почувствовала, что сани тащить по снегу легче, чем телегу по осенней грязи…

     По определению Ф. Гегеля, «…поэтическое представление <…> ставит перед нашим взором вместо абстрактной сущности конкретную ее реальность»[1], то есть чувственно воспринимаемые картины, те чувственные ассоциации и ощущения, которые возникают у нас в процессе чтения. При чтении мы представляем себе внешность, характеры и поступки людей, конкретные пейзажи, интерьеры, звуки, зимний холод, жару в пустыне, плеск волн и пение птиц и даже то, что считаем фантастическим, несуществующим, невероятным… Из всего этого складывается тот особый мир, который называют образом мира, художественной моделью реального мира. Именно эта модель приводит нас к пониманию мысли автора, того, что Гегель называет сущностью.

     Учителю необходимо твердо усвоить эту истину и сделать ее привычной данностью для учеников: в литературном произведении обязательно заключена идея, соразмерная личности автора, но прийти к пониманию этой идеи можно только вживаясь во все детали того образа мира, который этим автором создан.

     Нередко выяснение предметно-изобразительного смыслового пласта приводит к осознанию глубинного смысла текста. Поэтому первый этап работы над литературным произведением должен заключаться в возможно большей детализации предметно-изобразительной стороны образа мира, творимого автором. Для этого должны быть подробно объяснены значения всех слов, вещественные и коннотативные.

     Изучение во втором классе строфы (глава V, строфа 2) из романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин» принято начинать с объяснения устаревших слов, чтобы дети хорошо представляли себе, что такое дровни, как они выглядят, как может выглядеть крестьянин и почему он торжествует. Но выложенные в Интернет материалы уроков показывают, что объяснения даются недостаточно полные, создающие у детей ложные представления и, главное, не ведущие к пониманию истинного смысла текста.

     Результаты получаются неожиданные. Крестьянин в ярко красном свитере современной толстой вязки, розовый тулуп ямщика – это мелочи, но они, как шум, мешают увидеть истинную картину и понять смысл строфы, которую поэт создавал вовсе не ради количества строк к оплате и даже не ради живописности, развлекающей читателя длинного романа.

   За каждым словом стоят фоновые знания и чувственные ассоциации, которые для современников поэта были актуальны и обеспечивали взаимопонимание автора и читателя, а в сознании нынешних детей по ряду причин отсутствуют. Но есть также ряд причин, по которым мы не можем не изучать, пропустить такие «трудные» тексты, как в развитии эмбриона не может быть пропущен этап, связанный с древними формами развития жизни. Поэтому необходимо подготовить материалы для сенсорной поддержки ассоциативного фона – визуальной и, возможно, слуховой. Ведь если дети сами нарисуют неточно, неправильно, то учителю придется поправлять их, разрушая уже сложившееся впечатление. Изображения дровней, крестьянина XIX в. позволят достичь нужного понимания, не отягощая урок разбором неактуальных понятий и слов.

О дровнях

        Дровни – не обязательно для дров, но это простейшие сани, низкие, иногда из пары бревен с настилом, в которых нет сиденья для ездока; когда нет груза, подпирающего спину, он правит полулежа. В интернете с трудом можно найти подходящие картинки, чтобы было видно, что крестьянин обновляет путь, т.е. прокладывает колею по свежему снегу. Не заказать ли новые картинки современным художникам, но только внимательным к пушкинскому слову?

       На дровнях можно поехать только очень недалеко, за дровами в ближайший лесок, к стогу запасенного на зиму сена, на речку, и не по большой дороге, а напрямик, полем или лесом, ведь дровни практически волочатся по снегу и опрокинуться почти невозможно… Лошадка крестьянина потому и лошадка, что не конь богатырский, а так себе… И одежда у крестьянина скорее всего домотканая, цвета неотбеленного полотна…

       Уяснив все эти детали, дети получат рисунок (реальный или словесный), где вся картинка будет выражена в бытовых тонах, где пространство будет ограничено деревней, ближайшим лесом, а дорога выглядеть как колея, прокладываемая по свежему снегу. На это намекает и восклицание, начинающего строфу: любой житель России может представить себя на месте автора и вспомнить, когда он, читатель, мог так восклицать.

      Скопление глухих согласных Крестьянин, торжествуя… поможет «услышать» скрип полозьев по снегу. Аллитерация в следующей строке, при соответствующей случаю работе учителя, создаст фон для контрастного выделения слова «путь»:

На дровнях обновляет путь…

      Один фрагмент требует вербальной актуализации на уроке: торжествуя, / На дровнях обновляет путь. Торжество крестьянина очевидно связано с окончанием осенних работ, хотя современные дети часто объясняют его радостью от первого снега. Иначе говоря, только закончив путь одного сезона, крестьянин тут же начинает новый путь: поэт сталкивает идеи начала и конца пути, подчеркивая сезонную, природную цикличность жизненного пути крестьянина, замкнутость траектории его движения.

Ямщик – дальнобойщик прошлых веков

       Третья и четвертая строчки после уяснения всех значений дадут основание для более яркой картины: быстрое движение сравнивается с полетом, проиллюстрировано (в контраст с крестьянским скрипом) звонким артикуляционно-звуковым образом бразды взрывая (внимание, объясните детям, что взрывы тут ни при чем! Просто взрытые борозды остаются, а снег летит во все стороны от копыт и полозьев!); удалой ямщик (не просто кучер!) в красном кушаке возвышается над всем окружающим, – и все это создает совершенно иной звукоцветовой колорит и эмоциональный тон. Ямщики ездили по трактам между городами и возили по всему необъятному пространству России пассажиров и почту, выполняя роль нынешней железной дороги, авиации и автоводителей-«дальнобойщиков»; зимой съехать с тракта в поле или лесок было смертельно опасно: увязнув с лошадью в снегу, ямщик мог замерзнуть сам и погубить пассажира. Путь ямщика в данном тексте, в момент, который выхвачен из его жизни взглядом автора и читателя, – сам этот путь никак не назван, не закреплен и не ограничен. Мы не знаем, откуда и куда едет ямщик, а знаем только, что это его профессия – ехать, быть всегда в пути. Он тоже взрывает бразды по новому снегу, но как будто в бесконечности, и глагол-метафора летит только усиливает это впечатление.

Игра в жизненный путь

       Учитель, не понимая особенностей лексикона детей XXI века, не считает нужным объяснять слова салазки и жучка, а зря. По современной картинке дети догадаются, но приблизительно. Старые, дореволюционные картинки изображают деревянные салазки-санки, а собачку обязательно черной, потому что жучка – это не кличка, а нарицательное, метафорическое по происхождению, наименование собаки, черной, как жук.

       Уяснив себе третью картинку, дети увидят, что та же триада – человек, животное и сани – представлена в ней в юмористическом ключе, как детская игра. У мальчика еще нет своего пути, ни цикличного, как у крестьянина, ни бесконечного, как у ямщика, он бегает[2] без цели и определенного направления, но он уже играет в путь.

     Сопоставив все три картинки, дети получат образ мира, заключенный в короткой строфе, как в осколке зеркала. В нем три настроения, три масштаба, три пространства объединены белым снегом, общим временем, сквозной идеей движения и символическим числом три.

     И тут мы вынуждены обратиться к еще одной стороне художественной образности – символичности искусства.

Вечное движение

      Понятие символа употребительно и в быту, и в науке, и в искусстве; в результате символ является одним из самых синкретичных и противоречивых понятий.

      Символ (от греч. sýmbolon)  – у древних греков условный вещественный опознавательный знак для членов определенной группы людей, тайного общества[3]. В искусстве это универсальная эстетическая категория, раскрывающаяся через сопоставление со смежными категориями художественного образа и знака. Читателю надо постоянно иметь в виду, что искусство символично в принципе, а словесное искусство, благодаря силе означающего и изображающего слова, символично в наивысшей степени.

     Восходящее солнце является условным символом Японии, (поскольку условен отсчет меридианов и восход солнца происходит во всех странах), но универсальным символом начала; точно так же закат – универсальный символ конца, гора – высоты, ветер – свободы.

     Как правило, проблему для читателя представляют именно универсальные символы, которые кроются за самыми обычными вещами и не привлекают внимания: дом, окно, ПУТЬ, сани, собака, река, метель…

     Автор одного из словарей символов, Дж. Трессидер, сближает символику с бытовым сознанием: «Символы зачастую – просто изображения, имитирующие форму того существа или предмета, с которым они связаны. Их значения временами неожиданны, но чаще очевидны, так как основаны на некоем качестве, которое этим предметам или существам изначально присуще: лев – храбрость, скала – стойкость»[4].

     В нашей хрестоматийной, почти как народная песня, строфе обнаруживаются по крайней мере три многозначных и часто используемых символа: путь, окно и число три. Главное значение символа путь заключено в выражении «жизненный путь»; в пути мы встречаем Онегина впервые, потом нам описывают длинный путь Татьяны в Москву, а еще тайная глава о путешествии Онегина…

Окно разделяет и одновременно соединяет два пространства – внутреннее, замкнутое (откуда мать грозит дворовому мальчику) и внешнее, открытое, куда этот мальчик уже вышел…

     Наконец, число три заключено и в трезубце Посейдона, и в трилистнике, и в Троице, встречается почти в каждой сказке; оно символизирует полноту и цельность, прошлое, настоящее и будущее, это и формула мироздания, и его духовное начало.

     Три персонажа, три пространства, три настроения, три пути, ни один не пересекается с другим, и только АВТОР видит всех троих… 

    В славянской культурной традиции значимы и сани как символ смерти, похоронного обряда, но, в отличие от первых трех символов, его стоит оставить для размышлений в более зрелом возрасте.

     Если учителю удастся донести до нынешнего второклассника, разумеется, в доступной ему форме, смысл строфы, которую механически заучивает в детстве вся Россия, то юный читатель романа, может быть, заметит, какое место в нем с первых же строк занимает движение в пространстве и во времени, и у каждого персонажа свой путь…

У каждого человека свой ПУТЬ, и разве не об этом весь роман?

---

[1][1] Гегель Г.В.Ф. Сочинения. М., 1958. Т. 14. С. 194.

[2] Вот наглядный пример участия грамматических и лексико-грамматических значений в формировании смысла: здесь проявляется разница в значениях однонаправленных и разнонаправленных глаголов движения.

[3] Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1999. Цит. по: Символы, знаки, эмблемы: Энциклопедия. URL:http://slovari.yandex.ru/символ/Символы,%20знаки,%20эмблемы/Символ/.

[4] Трессидер Дж. Словарь символов. М., 1999. См. также: Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве / Пер. с англ. М., 1996; Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. М., 1995. С. 259–367; Адамчик B.B. Словарь символов и знаков. Минск, 2006; Бенуас Л. Знаки, символы и мифы. М., 2005; Генон Р. Царство количества и знаки времени. М., 1994; Жан Ж. Знаки и символы: Энциклопедия. М., 2005; Климович K. Во власти символов. М., 2006; Попова Н.Н. Античные и христианские символы. М., 2003; Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1997; Фоли Д. Энциклопедия знаков и символов. М., 1997; Мифология: Энциклопедия / Сост. Т. Зарицкая. Минск, 2002; Иллюстриpoванная энциклопедия cимвoлов / Сост. А. Егазаров. М., 2007; Энциклoпедия cимвoлoв, знакoв, эмблем / Сост. В.Л. Телицын и др. М., 2005.